Наверное, зрителю должно быть смешно. Но мне отчего-то кажется, что тут у Балабанова не гэг, а важное авторское признание. На полноценное сострадание у него не хватает силы, на стопроцентную ледяную ненависть — масштаба личности. Не Кира Муратова, прямо скажем. Вот и тычется фильм за фильмом в один и тот же промежуток — в просак, по-михалычевски говоря. Раньше он это делал с неким подобием артистизма и грации, обращаясь к высокой литературе и приличной музыке. Теперь подумал, что сожрут и так. И выпустил фильм, для которого слово «отвратительный» — непозволительный комплимент.

Хорошо в этой картине одно. Повествователь в «Счастливых днях», «Брате» и даже «Войне» еще смотрел на зрителя несколько свысока. То есть делал вид, что занимается искусством. Теперь, кажется, он все про себя понял. И зритель про него — тоже. Вероятно, это и следует назвать самым ценным результатом трехмесячной работы съемочной группы, пролившей в увлекательном процессе работы шестьдесят литров искусственной крови.

№ 24(452), 16–22 июня 2005 года

Переотстраивание

 Чего-то нельзя. Чего — еще непонятно. Поэтому на всякий случай нельзя ничего.

Существует социальный закон, который первым сформулировал Солженицын в «Красном колесе», говоря о первопричинах октября семнадцатого. Противоборствующие стороны на известном этапе вовлекаются в так называемую воронку, из которой нет выхода: каждый старается перещеголять оппонента по части отвратительности.

В результате ваш противник играет в вашу, вами навязанную игру — то есть ведет себя ровно так, чтобы подтвердить самые отвратительные ваши инвективы. В дворовом мире это называется — «ведется». Тем самым он дает вам в руки сразу два козыря: во-первых, ваша правота становится очевидна всему человечеству. Во-вторых, безобразное поведение противника дает вам карт-бланш на собственные мерзости. И редко кто устоит перед соблазном и не воспользуется таким шансом.



10 из 45